Назад в 60-е...

В своей Антологии поэзии XXвека Евтушенко тех, кто следует за поколением шестидесятников, назвал «бездатыми».

 «Бездатые» - поколение поэтов, родившихся в 50-х. Следующие, те, кто появился на свет в 60-х, «постбездатые», возможно пока еще не обрели своего статуса. Не обзывать же их «шестидесятниками»? Может быть: потерянными, отверженными или забытыми? Но кто же сегодня не играет во все эти игры?

В слове «потерянный» отчетливо прослеживается желание обрести статус, как в свое время участием или неучастием в альманахе «Метрополь» поколение тогдашней «золотой молодежи» было канонизировано в писатели. Чуть раньше подобная карта была разыграна СМОГистами. Правда, ставки были иными.

Сегодня статус «отверженного» - это обязательный жест, отдающий дань моде, но настоянный на клюквенном соке, как бы приводящий в движение механизм дешевого балаганчика.

Но тогда, как же обозначить это поколение?

Весьма возможно, что и не было ничего такого особого в 60-е годы прошлого столетия, что могло бы выделить этот отрезок времени из довольно сумбурного потока XXвека. Поклоннику семиотики, привыкшему за каждой гримасой и зигзагом судьбы угадывать символ времени, знамение, придется изрядно попотеть, разгадывая мудреную головоломку: война во Вьетнаме, советские войска в Чехословакии, диссиденты - на Пушкинской площади, сын свинарки и плотника (вот, кстати, можно порассуждать на животрепещущую тему о роли плотников в истории мировой цивилизации!) летит в космос, на экраны выходит фильм «Андрей Рублев», в журнале «Москва» печатают роман Булгакова «Мастер и Маргарита», а в «Новом мире» - «Один день Ивана Денисовича», толпы западной молодежи в поисках Шамбалы и наркотиков устремляются на Восток, в моде главенствует мода на синтетику, Битлз, Джимми Хендрикс, Мэрлин Монро, Синявский и Даниэль, кукуруза, Хрущев, Карибский кризис, Брежнев, брюки-клеш, туфли на высокой платформе и т.д.

Пестрая лента, клип, словно сотканный из кадров гламурного сериала Леонида Парфенова с неизбывной глубокомысленно глуповатой улыбкой оценщика в ломбарде.

Приятно, конечно, вспоминать, как молоды мы были, как верили в себя, но все были молоды и все верили во что-то. Кто в Бога, кто в черта, кто в Джимми Хендрикса.

 Я вот родился в 1963 году в роддоме имени Карла Либкнехта. Если кому-то захочется увидеть в этом своеобразие и колорит, то я не буду против. Но полагаю, что в этот день и именно в роддоме имени «непримиримого борца с империализмом не на словах, а на деле» родился не я один, а еще полсотни моих сверстников, которые тут же позабыли меня, как я их, как только мама с папой унесли меня, завернутого в пеленки, в общежитие на Мытнинской набережной.

И все же мне же кажется, что вот этот пресловутый колорит, «шум времени», эти «карлы-мырлы», пугало эпохи, от которого почему-то в горле першит, как от пневмонии, и прочий милый управдомовско-пионерский хлам и дух того времени будет жить только в нас и ни в ком больше.

Вот об этом, о колорите времени, под знаком которого вылупилось странное поколение людей, стремящихся сегодня обнаружить свою идентичность и стоит поговорить.

Нет ничего банальнее, чем фраза: у каждого поколения ощущение времени свое!

Конечно, у каждого и свое. А как же может быть иначе? Только у немногих бывает – чужое, но это гении и сумасшедшие.

Бывает ощущение времени тяжкое, как бремя. Однако, случаются и такие периоды, когда время невесомо, почти неощутимо или наоборот сладостно и покойно, вязкое, как патока. Вот такими, наверное, и были 60-е, и примыкающие к ним 70-е. Эпоха, которую в перестройку окрестили не иначе, как «застоем».

О, сладкое бремя застоя: «когда был Ленин маленьким с кудрявой головой», пионерские зорьки, пианист Родионов, демонстрации трудящихся 7 ноября, неснашиваемое драповое пальто, мышиного цвета школьная форма, виниловые пластинки, Райкин, неизменный «голубой огонек», салат-оливье, газировка за три копейки и т.д. 

Где это все? Куда, я вас спрашиваю, девался драп? Уберите бананы! Я хочу снова, чтобы они снова были дефицитом, а на червонце, чтобы опять сиял профиль Ильича, упыря и проходимца!

Профиль Ильича просто необходимо вернуть хотя бы в пику шестидесятникам, рупор которых, Андрей Вознесенский, требовал убрать «Ленина с денег». А надо вернуть, ну хотя бы в качестве жеста… Отчаяния от того, что ничего нельзя вернуть!

Наше поколение можно считать счастливым. Мы жили при коммунизме, знали, что такое хорошо и что такое плохо. Мы были здоровыми оптимистами, уверенными в завтрашнем дне, советским человеком во всем его многообразии, чистоте и лицемерии.

60-е были равноудалены от войн, последующих кризисов и перестроек. О войне не понаслышке знали только родители, но все же она была чем-то вроде мифа, значимость которого растворялась в торжественной велеречивости и ложном пафосе.

Впереди были другие войны, но они были еще далеко и вряд ли кто из тех, чья жизнь оборвалась в Афгане или Чечне, лет за двадцать до этого мог каким-то образом в позавчерашнем огненном всполохе увидеть отсвет послезавтрашнего зарева.

 Нынешнее поколение 40-летних в большинстве своем питало призрачные надежды на то, что в стране победившего социализма реки молочные, а берега из киселя. По крайней мере до середины 80-х. А потом…

Будет-будет за что карать.
Лишь бы точно вину измерить.

Я сначала училась врать,
А потом уж училась верить.

а потом и началось то самое интересное, без чего, по-видимому, не складывается ни одна поэтическая судьба.

Пришли проклятые буржуины, мальчиши-плохиши и похитили нашу военную тайну. Нет больше кудрявого паршивца, пианиста Родионова, горнисты и барабанщики стали менджерами, банкирами и бандитами.  Внук автора «Тимура и его команды» стал Мишкой Квакиным. Нет больше драпа, зато в изобилии - бананы. Жизнь настолько активно начала удобрять почву под ногами, что из такого сора просто не могло чего-то такого и не произрасти.

Осень. Звёзды. Тень причала.
Резкий след на вираже.

Я хочу, чтоб ты молчала –
Недоступная уже.

Эти звезды и эти следы может увидеть, почуять только наш человек. А другие?
Пусть попробует. Но это будут уже другие звезды, другие следы, не наши!

Наш хлеб с хрустящей корочкой – самый вкусный, наши мечты – самые несбывшиеся.

Но им как будто не до спора –
И так их линии легки.

В бисквите Смольного собора
Застыли окон пузырьки.

Поколение, закалившееся в и выжившее в 90-х, имеет право на свой голос. Оно отвоевало это право. Теперь осталось – заслужить. Не жестикуляцией и профанацией, а стихами, творчеством, без которых все остальное «кимвал звучащий».

И не надо никаких определений. Определение найдется само, выдумается, напишется, прозвучит.

Все непреходящую прелесть бытия мы уже ощутили на собственной шкуре. Теперь дело за малым: нужно перестать стонать по напрасно загубленной молодости, пытаясь ответить на бессмысленные вопросы, кто виноват и что делать и прекратить справлять пафосные поминки по себе, пристально вглядываясь в лица приглашенных (как шестидесятники).


И все будет хорошо. Все еще возможно и не возможно. 
Назад в будущее!