Средиземноморский роман. Часть II

9.
 
Между прочим, кофе для меня — немаловажная часть как моего же средиземноморского романа, так и всей науки психогеографии в целом.
 
Ведь если кофе это и не смысл, то во многом – стиль жизни.
 
И в той парадигме Запад – Восток, читай Бланес – Яффа или Акко, кофе занимает одно из системообразующих мест, хотя пристрастился я к нему ни там, ни там, то есть начал пить кофе ни на Западе и ни на Востоке, а между, в щели, в утробе, вне пределов как западной, так и восточной цивилизаций, и страсть моя к кофе столь же малообъяснима на первый взгляд, как и вообще пристрастие к иным географическим точкам.  Хотя на самом деле объяснить можно все, как и понять.
 
Вот только яснее от этого проблема не становится.
 
Потому что как ни старайся, а вкус у кофе здесь, где я пишу этот текст физически, и там, где я пишу его мысленно, абсолютно разный. Хотя дома я кофе варю сам и делаю это так, как научили меня много лет назад в Армении – естественно, что в турке, естественно. что смешанный из разных сортов, естественно, что собственного помола, а если есть желание, то не в электрической, а на ручной кофемолке.

А после того, как я побывал еще в одной замечательной психогеографической точке – в Объединенных Арабских Эмиратах – то я добавляю в кофе еще и кардамон. Чуть-чуть кардамона и совсем маленькую толику корицы – с последней главное не переборщить, потому что если переложить корицы, то кофе становится приторным, а оно должны быть в меру резковатым и только чуть отдавать коричной сладостью. В Эмиратах такое кофе называют «turkish», турецким, и обязательно подают к нему стакан ледяной (именно ледяной, а не просто холодной) воды.
 
И до Испании мне казалось, что лучшего кофе нет, за исключением, конечно, того, что я варю дома.
 
А после Испании я знаю, что лучшее – в Испании, причем, все равно, где пить – что в ресторане у Мануэля, что в баре отеля «Беверли парк», что просто в кофейне на улице.
 
Он везде крепкий, горячий, чуть резковатый и терпкий. Пусть это всего-навсего банальный эспрессо, то есть, кофе из машины. В том же Израиле кофе намного хуже, хотя настоящий кофе, можно сказать, я там и не пил.
 
Для того, чтобы в Израиле выпить настоящий кофе, надо забраться в шатер к бедуинам, а ни в первый мой приезд туда, ни во второй мне этого не удалось.

Так что бедуинского кофе я так и не попробовал, а потому восточный кофе – как это не парадоксально – в моем средиземноморском романе проигрывает западному.
 
А лучший западный кофе я пил в  самом не испанском городе, в Барселоне. В Барселоне, столице автономной республики, она же провинция,  Каталония.
 
В Барселоне, где три с половиной миллиона жителей и где ровно двенадцать зданий построил сам Антонио Гауди, ударение на французский манер, на последний слог, если верить Петру Вайлю – а причин не верить этому блестящему знатоку архитектуры, живописи и кухни у меня нет.

Хотя все наши гиды в Испании произносили Гауди с ударением на первый слог, но я читал Вайля, а потому знал, как надо произносить фамилию Гауди и даже сказал об этом гиду, но гид Катя со мной не согласилась и тогда я просто начал глазеть в небо, на сюрреалистические шпили знаменитой Саграда Фамилия.

Но писать о них я не буду, как не буду писать о парке Гуэль и о других строениях безумного и – без сомнения – великого  каталонца, потому что – как это ни печально – произошло то, что и должно было произойти.
 
Я слишком много читал обо всем этом, хотя бы у того же Вайля. И мне слишком много рассказывали.
 
А потому реальность оказалась не столь впечатляюща, как предшествующие иллюзии.
 
То есть, все это в жизни не такое большое, не такое величественное и как бы это сказать – в общем, в жизни все это чуть-чуть смешное. Или нереальное.
 
Вот Храм Гроба Господня в Иерусалиме в жизни намного более величествен, чем в иллюзиях.
 
А Саграда Фамилия наоборот. Так что лучше опять перейти к кофе.
 
10.

           Пара очень пожилых голландцев,
           бабушка – божий одуванчик, плавает как рыба,
           как дельфин, как постаревшая русалка, что всю жизнь
           мечтает об одном – быть с принцем до конца...
           А принц намного старше, ему за восемьдесят,
           он воду уж не входит, а бродит по окружности бассейна
           и щелкает на фото свою русалку,
           а бабушка-голландка все плещется и плещется в бассейне. ..
 
11.

 
Уже после того как нас провезли по всей Барселоне и мы побывали даже на самой ее верхней точке, той, где сейчас военный музей, а раньше, при Франко, была тюрьма (но и до Франко там тоже была тюрьма) и я насладился потрясающим видом на барселонский порт, где, чуть подернутые туманом, стояли у причалов несколько огромных океанских лайнеров, один из которых внезапно разродился басовитым и наглым гудком, отчего у меня к горлу внезапно подкатил ком и отчаянно защемило сердце, впрочем, как это всегда бывает у меня при виде таких вот океанских лайнеров, пусть даже они молча проходят мимо где-то по линии горизонта, так вот после всего этого автобус отвез нас в самый центр, к площади Каталония, и нам предоставили личное время. Два с половиной часа.
 
Через два с половиной часа мы должны были опять сесть в автобус и поехать в сторону побережья, в милейший городок Бланес, где на улице Родоредо находится тот самый ресторанчик «Mar Vent», в котором я и пишу сейчас – мысленно пишу – эти записки.
 
То есть описываю свой средиземноморский роман, постоянно ловя себя на той мысли, что до главного – того, о чем всерьез задумался поздним летом високосного двухтысячного года, гуляя со своим далматином по зачуханному уральскому пригородному леску – еще и не добрался.

До мысли о том, почему мне плохо в том месте, где я живу всю свою жизнь и почему я чувствую себя здесь чужим. Яснее не скажешь.
 
А пока, все же, лучше опять перейти к кофе. Оставшись вне автобуса, пробежав в поисках туалета – и найдя его, хотя и не без труда – то ли на втором, то ли на третьем этаже фешенебельного торгового центра со странным названием «Английский дворик», вновь оказавшись на обочине площади Каталония, миновав знаменитое на весь мир – оно было самым первым в мире и ныне ему уже тридцать лет –  «Hard Rock Cafe», подойдя к самому началу самого экстравагантного барселонского бульвара Рамбла, идя по которому можно было упереться в памятник Колумбу, за которым и был тот самый порт, на которой я до комка в горле и щемления в сердце любовался от подножия военно-морского музея каких-то сорок минут назад и где меня ждали (буду надеяться, что ждали) целых три огромных океанских лайнера, я вдруг понял, что ни жена, ни дочь идти по Рамбле к порту совсем не хотят. Им захотелось на шопинг, и мне ничего не оставалось, как понуро побрести за ними.
 
В сторону бульвара Ангелов, который чуть в стороне от Рамблы, а там по какой-то улочке, по обе стороны которой шли нескончаемые обувные магазины. Ибо дочери была нужна обувь, и лучше из Барселоны. Я впал в ярость, голову заклинило, глаза налились кровью, я немногим отличался от картинки быка с ближайшей афиши, возвещающей о грядущей корриде.
 
То ли на седьмом, то ли на восьмом магазине меня прорвало и я заявил, что больше никуда не хочу. Что лягу сейчас под ближайшей стеной и там и буду лежать оставшиеся – уже сколько? Полтора? – так вот, оставшиеся полтора часа. Я  рыл барселонский асфальт копытами, я бил хвостом, я хотел всадить хоть в кого свои острые бычьи рога.

– Он сумасшедший! – сказала дочь.
– Ты сумасшедший! – заявила жена.
 
Я  повернулся и влетел в незаметную дверь по соседству. И в нос мне ударил абсолютно божественный запах.
 
Запомните этот адрес: улица Портаферисса, дом 22. Магазинчик, называющийся «Jamaica coffee shop», естественно, что чек я сохранил так же, как и свой первый счет из ресторанчика Мануэля.
 
Было это 27 июня, в пятнадцать часов ноль ноль минут двадцать две секунды барселонского времени. То есть, в 15:00:22. Как раз в это время полноватая и смуглая девица за стойкой протянула мне малюсенькую чашечку с таким потрясающе крепким кофе, какого я не пил, по–моему, еще никогда. Это был сорт арабики «Коста-Рика» и первый же глоток убил во мне разъяренного быка, вокруг было прохладно, обжигающе солнце осталось там, на улице Портаферисса, где остались многочисленные обувные (и не только) магазины, мои жена и дочь, толпы ошалевших от дневной жары прохожих, а здесь было прохладно, здесь было темно, и я пил крепчайший кофе, который делал мою кровь еще горячее, и мне казалось, что я могу просидеть здесь, вот за этой стойкой и за этой малюсенькой чашечкой кофе еще очень много лет. Может быть, что и до конца жизни.
 
Ибо мне было хорошо, мне было очень хорошо. Я сделал последний глоток и вдруг понял, что в моей жизни начался тот роман, у которого нет конца, если, конечно, не считать концом смерть.
 
Я встал из-за стойки, улыбнулся, сказал «мучас грасиоз» и вышел обратно на раскаленную улицу Портаферисса, где жена и дочь уже поджидали меня у входа в очередной обувной магазин.
 
12.

Хотя это далеко не все про Барселону, как далеко не все и про парадигму Восток – Запад, как и про то, отчего я, все–таки, решил написать все это. Ведь надо отчетливо понимать, что мои небрежные записки за боковым столиком ресторана «Mar Vent» ни коим образом не являются путевыми. Это попытка разобраться в том, отчего мне плохо в одном месте и хорошо в другом.
 
Точнее, в других.
 
Ибо как на востоке, так и на западе, мне – пусть по–разному – но комфортно. На Востоке комфорт этот ближе к физиологическому, на Западе – как выяснилось после пребывания в Испании – к психологическому.
 
То есть во мне одновременно сосуществуют как восточные слагаемые, так и западные, и лишь недавно я смог понять, что из этих слагаемых есть что.

Я хорошо чувствую томную леность Востока, это почти равное нулю течение времени, это желание раствориться в окружающем мареве потной жары, которая спадает к вечеру и тогда ты выходишь под низкое черное небо, ощущая ноздрями медовую свежесть наступающей ночи.
 
Но я так же хорошо чувствую себя и в приветливой отчужденности людского потока на набережной маленького курортного городка, что находится вверху испанского побережья Средиземного моря, того самого потока, в котором до тебя никому нет дела, но при этом ты все равно остаешься самим собой и ни одна частичка тебя не вызывает ни у кого агрессивного, хамского отторжения.

То есть мне одинаково уютно и там, и там, но тогда почему мне плохо в том месте, где я на самом деле – то бишь не мысленно, а физически – пишу эти строки?

Да очень просто, можно не любить и не принимать своеобразную цивилизацию Востока, но при этом нельзя отрицать, что это – цивилизация.
 
И точно также можно не просто не любить, а до колик ненавидеть цивилизацию Запада, но ее в любом случае нельзя ставить под сомнение.
 
А вот пребывание вне цивилизации парадоксально уже хотя бы  тем, что личность твоя становится столь же призрачной как само твое бытие во временной щели, в том историко-географическом прочерке, который есть ни что иное, как помноженные друг на друга самомнение и гордыня.
 
Средиземноморский роман – это еще и роман в поисках психологического комфорта.
 
Более того, психофизиологического.
А это значит, что опять пора в Испанию.
Продолжение следует...