Средиземноморский роман. Часть III



13.

 
  Испанский бомж (а может, каталонский)
 возник из темноты, когда с женой сидел я на веранде отеля и пил свой чай – пакетик «липтона» +сахар + лимон...
 
Он что-то пробурчал, зрачки сверкнули,
разило перегаром, немытым пальцем он указал на пачку сигарет...
 
 «Не понимаю», сказал я по-английски,
  он усмехнулся, сигарету взял и отвалил
   к полякам по соседству...
 
  За ним пространство с хрустом разрывалось,
  как будто его взрезали ножом...
 
14.
 
Самого счастливого человека, которого я когда-либо видел, я встретил в свой первый испанский понедельник.
 
Приехали мы в субботу, затем было воскресенье.
А в понедельник с утра мы отправились на ярмарку.
Ярмарка в Бланесе – это просто распродажа залежавшихся товаров, хотя среди них можно найти и кое-что стоящее.
 
Например, яркие куклы танцовщиц фламенко.
Или очень дешевые темные очки устаревших моделей.
Или майки с трафаретные надписями «Vacation in Spain» по цене не более тысячи песет, а можно и дешевле.
 
В общем, самая обычная провинциальная ярмарка, которая интересна одним – что она на берегу Средиземного моря, у порта, а в порту яхты и катера, а самое в ней забавное – это тот народ, который толчется здесь и перебирает, жулькает, жамкает все эти залежалые и не очень дорогие товары, делая свой курортный понедельничный шопинг.
 
И мы шли по набережной в сторону порта, море было по- утреннему спокойно, пляж еще не усеяли толпы загорающих, жара еще не обрушилась на Бланес, как это случится через каких-нибудь два – два с половиной часа, когда солнце перейдет в зенит и наступит время сиесты.
 
И тут-то он нам и попался, он стоял у мольберта и рисовал море. И чаек.
Ему было лет пятьдесят, коренастый, плотный, в чем-то копия Мануэля, хотя и без аккуратно подстриженных усов. Да и одет он был по- другому – в вылинявшей майке с надписью «Adidas», в шортах, в темных очках и серой солнцезащитной кепке.
 
Рисовал он акриловыми красками на черных оргалитовых листах, которые были расставлены тут же, рядом с мольбертом. Большой лист – восемь тысяч песет, поменьше – четыре тысячи, совсем маленький, альбомного размера – две тысячи.
 
И те, что за восемь, были действительно хороши, на одном из них была скала Сан-Джорди и кусочек бланесского порта, и белесовато-синее от жары небо уютно расположилось на черном оргалите, хотя все это было не столько точным изображением пейзажа, сколько впечатлением от него, неким immagination.
 
Народ, идя на ярмарку, останавливался у мольберта. А человек улыбался и продолжал что-то подводить кисточкой, обмакивая ее то в одну краску, то в другую.

Мой английский к утру понедельника совсем проснулся, а потому я решительно высказал автору свое восхищение от увиденного.
 
И тут он заулыбался. Он и так-то не казался букой, но тут он заулыбался вовсю, причем отнюдь не потому, что увидел во мне потенциального клиента. Ему просто стало хорошо от того, что кто-то вот шел на ярмарку, остановился и сказал, что как ему нравится все это – эти пейзажи, эти краски, эти цвета.
 – Тамайо, – сказал он, – меня зовут Тамайо!

Хотя на визитке, которую он торжественно преподнес мне на прощание, имя его звучит намного торжественнее – Исидро Де Хуан Тамайо, да и выглядит он на этой визитной карточке намного солиднее, да и репродукция пейзажа – маленькая, размером  с почтовую марку, -- что напечатана на той же визитке, намного интереснее всех тех работ, что я видел на набережной, направляясь на ярмарку.
 
Но это просто ремарка, речь идет о том. что в то утро я встретил очень счастливого человека. Тамайо так и сказал – я очень счастливый человек сейчас, знаешь, амиго, я тринадцать лет жил в Германии, я продавал свои работы в галереях, но потом я понял, что я несчастлив. И я вернулся обратно. Я езжу по побережью и рисую эти пейзажи – о, это впечатления, это то, что рождается в моей голове. Я смотрю, думаю и рисую, раз – и готово, и я счастлив, потому что здесь солнце, я занимаюсь тем, чем хочу и я свободен, пусть даже я бедный человек, как любой художник... Ты купишь картину?
 – Не сейчас. – сказал отчего-то я, – но я вернусь и куплю, ты когда здесь будешь еще?
 – В следующую субботу, – сказал, все так же улыбаясь Тамайо и подарил моей дочери узкую оргалитовую полоску с ярчайшей ромашкой.
 
–  Я  вернусь, Тамайо! – сказал я и действительно попытался найти его в субботу, но было жарко, было очень жарко и Тамайо, по всей видимости, просто не добрался до Бланеса из Барселоны, где он жил с семьей и где была его мастерская.
 
И это гнетет мое сердце – что я не заплатил несколько тысяч песет этому счастливому человеку и не стал обладателем яркого полуфантастического пейзажа на средиземноморские мотивы. Хотя пейзаж я купил, только совсем в другом месте, в городе Фигерас, куда мы попали прямиком из города Жирона, в котором мы оказались, проехав около восьмидесяти километров по трассе N-11, то есть по национальной, что означает бесплатной дороге на арендованном нашими соседями по столу в ресторане отеля «Беверли парк» новеньком «сеате толедо», вот только будет все это ровно через неделю, тоже в понедельник.

Видимо, понедельник в Испании – день художников.
 
15.

То есть из всего вышесказанного можно понять одно – больше всего на средиземноморском побережье Испании меня поразили люди. Такого никогда не было со мной на Востоке, ни в Эмиратах, ни в Израиле. Там поражало другое – то томность и нега атмосферы, то порою невыносимое, но от этого еще более восхитительное духовное напряжение, переходящее попросту в какое-то экстатическое состояние – это, конечно, я про Иерусалим.
 
Хотя, повторю, и на Востоке и на Западе мне по-своему хорошо.
Только в тех же Эмиратах, к примеру, наступает (и очень быстро) момент, когда ты понимаешь свою абсолютную чуждость этому предельно комфортному в физиологическом отношении миру.

Но это не мешает относиться к нему с уважением.

В Израиле проще, по крайней мере, именно в Израиле я окончательно понял, что для меня означает христианство и христианская цивилизация, хотя в Израиле это сложно не понять – там этим пронизано все, стоит только просто проехать хоть на машине, хоть на автобусе, от Назарета до Вифлеема с заездом в Иерусалим.

Побывав при этом и на побережье озера Киннерет, то бишь Галилейского моря, и на заросших густым кустарником берегах реки Иордан.
Общение с комфортностью мира.
Общение с Богом.

В Испании же – общение с людьми.

Именно поэтому мысленно я пишу все эти записки не в Екатеринбурге, а все в том же Бланесе, потому что Бланес стал той странной точкой, где все эти три составляющих сплелись во что-то единое и я окончательно понял, отчего в одном месте может быть хорошо, а в другом тебе плохо, пусть ты и прожил там всю свою жизнь.
Просто –ты там чужой.
 
16.
           Когда четыре бьет – кончается сиеста
           и по соседству открывается танцзал...
           Там нет туристов, только пожилые испанцы
           (или пожилые каталонцы)
           танцуют что-то, что бы я назвал...
           Фламенко? Нет, это явно не фламенко,
           да и не сардана, просто:
           какой-то странный, очень нежный танец
           переплетает пожилые пары
           и вид у них безукоризненно счастливый!


Продолжение следует