«Перемен! Мы ждем перемен!»

Или ностальгия по 90-м 
 
90-е годы вызывают у меня ностальгию своей бесшабашностью – может, все дело в том, что я была слишком молода, наивна, верила в счастье и мир во всем мире? Жить было интересно, потому что в стране постоянно что-то происходило: то перестройка, то гласность, то комсомол развалился. Помню, нам всем сказали сдать свои комсомольские билеты в университетскую комсомольскую ячейку или заново в нее вступить, чтобы строить новое общество на руинах сгнившего социализма. Я строить ничего не хотела, потому, не раздумывая, положила свой красный билет с ликом вождя на стол председателя  ячейки, выпрямила спину и гордо удалилась, а он грустно смотрел мне  вслед глазами больной собаки.
 
А вот мы с мужем сидим на подоконнике общаги и курим Monte Сarlo, которые нам дают по талонам в университете, из колонок катушечного магнитофона кричит Виктор Цой: «Перемен! Мы ждем перемен!» Я дергаюсь в такт мелодии, стряхивая пепел на лысину преподавателя по античной литературе. Он поднимает голову вверх, но я успеваю быстро соскользнуть с подоконника, а муж, держа в руках дымящуюся «монтекарлину», растерянно смотрит в глаза своего коллеги с соседней кафедры. Эх, опять завтра будут разборки…
 
Когда, наконец, рухнул «железный занавес», и я поехала на долгожданную стажировку в Германию, для нас, россиян, привыкших к пустым прилавкам, было дико видеть, как зажрались немцы, проигравшие войну. А мы, гордые победители, кушающие каждый день вареную картошку с тертой редькой, радуемся, когда раз в неделю в соседнем магазине выбрасывают шоколадное масло, за которое начинается битва. Там, на чужбине, в свободное от учебы время мы ходили на экскурсии в магазины, чтобы увидеть своими глазами, как красиво, вкусно и легко можно жить, не думая ежедневно о хлебе насущном. «Руссиш штудентен! Горбачеф!» ? цокали языками немцы, узнав, что мы из России. Их пивные животики тряслись над кожаными ремнями, а в глазах плескалась искренняя радость.
 
Вернувшись домой, я месяц провалялась в депрессии, созерцая унылую, серую реальность, в которой предстояло жить до самой смерти.  Хоть бы еще что-нибудь рухнуло, что ли, ? подумала я. Докаркалась, называется. Когда мы с мужем ехали в междугороднем автобусе от моей бабушки, услышали по радио о государственном перевороте и свержении Горбачева. Меня мучил дикий токсикоз, поэтому я отнеслась к  событию равнодушно, а супруг побледнел от счастья. Отпрыск дворянской фамилии, раскулаченной в период насильственной коллективизации, с репрессированным за политические взгляды дедом-ученым, с матерью, всю жизнь ненавидевшей советскую власть, он вдруг встал и закричал во всю глотку «Уррраааа!!!!» Народ смотрел на него как на психопата, а мой ненаглядный вылез в проход и стал отплясывать нечто среднее между канканом и чечеткой.
 
Впрочем, в то время люди уже ничему не удивлялись. Я была на сносях, а все еще получала по талонам сигареты ? к ним щедро добавляли, учитывая мое положение, кусок засохшего сыра и полкило конфет «Школьные», которые мы разбивали дома молотком. Сигареты я меняло на сало, с завидной регулярностью поступавшее из деревенских домашних хозяйств моих сокурсниц, писала диплом на тему «Семантика и прагматика немецких афоризмов» и ждала схваток.
 
Моя дочь родилась в смутное время, но эпоху начала 90-х можно считать исторической. Россия, задавленная железной рукой многочисленных вождей, вдруг робко подняла свою неокрепшую голову. Сначала неуверенно оглядываясь по сторонам, потом, уже внимательно всматриваясь в окрестности, наша держава осмелела и, глотнув опьяняющей свободы, понеслась, куда глаза глядят. Почудили люди, покричали, повыступали на митингах, охрипнув от гласности, да и успокоились. Одной гласностью сыт не будешь, а сладок только запретный плод. Писатели перестали  прославлять передовиков производства, поэты вспомнили о любви, а художники вместо доярок и трактористов с серпом в руке стали рисовать нормальных, живых людей.
 
На улицы вышли кришнаиты в белых простынях и с бубнами в руках, шри чинмойцы устраивали марафоны, а монахини просили милостыню на восстановление храмов. Культура выползла из щелей, где пряталась все это время, и обрушилась на нас со всей силой. Кто-то сошел с ума, кто-то запил горькую, а те, кто выстоял – переродились, обновились, воскресли. Эх, Россия, Россия, что ждет тебя впереди? Мы уже все переживем, в нас гены сидят крепкие, которые не сломала ни коллективизация, ни индустриализация, ни прочие -зации. И хоть мне не хочется возвращаться в прошлое, все же есть в 90-х годах что-то такое особенное, некий привкус «невыразимой легкости бытия», когда даже упавший на лысину доктора наук сигаретный пепел заканчивался лишь грозным рычаньем, а не исключением из партии. Тогда мы и вправду были как пьяные, хоть и голодные. А сейчас обросли жирком, протрезвели и стали более прагматичны. Но не перевелись еще чудики, которые до сих пор ходят с транспарантами и собирают подписи. Копают в деревне туннель для метро. Переплывают на лодке через океан. Переходят на праническое питание. Дарят свою квартиру Свидетелям Иеговы.
 
Иногда приходят вести из прошлого. Доктор античных наук увлекся уринотерапией и отрастил волосы на макушке. Однажды я его встретила, но он меня не узнал. То ли я постарела, то ли он без очков перестал видеть. А на месте общаги построили новый корпус университета. Память стирается, покрывается новым слоем воспоминаний, но где-то в четвертой чакре что-то шкворчит и шевелится. Нет, это не чувство вины за испорченную лысину. Скорее, мысль, что если бы я поступила не так, а эдак, то моя жизнь была бы другой. Но после драки кулаками не машут. Остается только готовиться собирать камни, которые я накидала в 90-х. Многие из них превратились в глыбы, которые не сдвинуть и бульдозером, а иные я взорвала заботливо припасенным со школьной поры динамитом. И если бы машина времени перенесла меня назад, я бы, пожалуй, обвязалась белой простыней и отправилась пешком в Индию – к йогам и мистикам, которые и в 90-е медитировали под баньяном, чихая на наши перевороты и пустые прилавки. Может, так и надо жить – отрешившись от всего бренного и суетного, погрузившись в медитацию по самый копчик? И тогда не важно, какой век на дворе, и чем ты набиваешь свою утробу – салом или кокосовыми опилками. Все бренно…Даже наши воспоминания о 90-х…Да и хватит уже жить воспоминаниями! А камни пусть собирает Сизиф, если ему это нужно…