«Папиросы „Ира“ — не всё, что осталось от старого мира!»

«Папиросы „Ира“ — не всё, что осталось от старого мира!» — поучал юного Юру деловой Валентин Валентинович в «Выстреле» Анатолия Рыбакова. И был прав. Систему нельзя в одночасье искоренить и заменить на принципиально иную. И даже крутые в своих мерах и не лезущие в карман ни за словом, ни за маузером большевики поневоле должны были мириться с атрибутами старого уклада и даже, хотя бы формально, оказывать ему знаки почтения.

Едва схлынула волна «красного террора», когда взламывали парадные господских особняков, расстреливали и кололи штыком на каждом углу, обнаружилось, что старому режиму нечего толком противопоставить, не то что заменить. Можно выкинуть старое канапе, но спать тогда придется на полу. Можно осветить комнату электрической лампой вместо свечей — но она осветит лишь прежнее убожество, в новом свете еще более неприглядно.

С подобными дилеммами столкнулись, едва закрепив свою власть, и недалекие люмпены, заполучившие мандаты комиссаров, и вполне образованные и подкованные политически члены Совнаркома. Старое явно не отжило свое. А у нового не было ни практической возможности обеспечить хлебом и кровом толпы умирающих на улицах, ни сил и умения управлять, осуществляя административную деятельность в экстремальной обстановке.
 
Новой власти пришлось строить новое управление по образцу старого. Была создана система государственных трестов, но в нее вписалась масса частных торговцев и кустарей-ремесленников. Лишь постепенно их выдавили, наращивая производство на госпредприятиях и расширяя сеть контролируемых непосредственно трестами магазинов. Еще долгое время вполне советские вывески прикрывали собой лавочки частников-нэпманов, прилепившихся к организациям госторга и получавших товары на складах национализированных фабрик.

А народ, после первоначального сумбура, набегов на господские дома и сборищ по неопределенной направленности кружкам, малость перевел дух. Газет печаталось мало, а книг и того меньше. Новые направления в искусстве воспринимались громоздкими, неуклюжими, рваными и угловатыми.

Маяковского могла скандировать лишь окомсомоленная молодежь — ведь его стихи легко использовались как речевки. Потребность в чтении удовлетворялась за счет «старорежимной макулатуры», счастливо избежавшей участи быть отнесенной на толкучку и пущенной на растопку. Да и дороги? были многим эти томики, переплетенные в сафьян и добротный коленкор, с изящным обрезом, литографированными иллюстрациями, проложенными листочком рисовой бумаги. Еще многие годы занимали почетное место на полках Бальмонт и Гиппиус, Северянин и Ходасевич, Заболоцкий и Надсон, Чарская, Шарлотта Бронте, Фрэнсис Барнетт, Понсон дю Террайль, Леблан, русские классики в издании Вольфа. Последним особенно повезло — они обрели новую жизнь еще в советское время, были включены в программу советской школы.

Вместе с тем в быту закреплялись приметы нового времени, в речь вплетались неслыханные доселе слова. Как в «Золотом теленке», бывший чиновник царского министерства образования ёжился от слов «пролеткульт» и «примкамера». А должность «замкомпоморде»? Многие стали говорить на смеси языка кооперативных магазинов и трамваев и обрывков прежней «галантной речи» — помните, как выражались персонажи Зощенко? «Побледневший ужасно» совслуж, тем не менее, не чинился заклеймить обидчика «щучьим сыном».
 
Это был невероятный конфликт. Бывшая графиня ругалась с соседями из-за очереди мыть парадную лестницу, грозя им поганым веником. Дрянную чайную пыль заваривали в надтреснутом, с облезшей позолотой фарфоровом чайнике. В музее, приглушив голос и оглядываясь, произносили: «Эх, жили люди…» Рабочий клуб расположился в особняке, в бывшем Камергерском переулке. Детский дом творчества — в бывшем помещении аристократического клуба. Десятки контор сбивались под крышей бывшей гостиницы. Наркомат осел в бывшем Запасном дворце. А бывший хозяин доходного дома служил в нем управдомом или дворником, получая тридцать шесть рублей зарплаты, как «не член» профсоюза.

Очередное поколение, не знавшее прежней жизни, было уже другим. А пришедшее ему на смену — еще более другим. Учебники в школах писали в соответствии с новой доктриной, и все были уверены, что электролампочки и трактора появились в 17-м году, а до того царили мрак и дикость. Буржуи там, за границей, — просто дураки, что не сделали у себя до сих пор революцию. Ни одному пионеру и даже комсомольцу не приходило в голову сопоставить, что революции в истории не новость, то тут, то там отрекались от престола монархи, ломался строй, простому народу сулили счастье и сытость, а потом снова кнутом гнали проливать пот, уже для новых хозяевах.

И всё же наблюдалось постоянство, новый строй постепенно подчинял себе всё. Трудно представить более ортодоксальных и суровых в плане идеологии людей, чем чиновники советского министерства культуры. Никакой левизны и авангардизма! Эта структура задушила Зощенко и Хармса, Мандельштама и Бродского. Новые веяния проникали с большим трудом. Пикассо — и тот еле просочился, тем более что ни у нас, ни на Западе рабочий класс, равно как и власти, его не жаловали. Зато традиционные, академические направления в литературе, изобразительном искусстве, музыке были угодны стоящим у власти. К чему это я? Давайте вспомним то, что было совсем недавно. Разброд и шатание на рубеже 80-х и 90-х, при Горбачеве и Ельцине, Черномырдине и Хасбулатове, как расцвели левые направления в искусстве и самые немыслимые секты, как страшно было высунуться на улицу, где переворачивали троллейбусы и бегали вооруженные толпы, какими незнакомыми словами сыпала молодежь. Как в знакомых зданиях — магазинах, клубах, Домах пионеров, прачечных и молочных кухнях — понаоткрывали всяких заведений и офисов, так что и не сунешься. Как родная и до боли знакомая пельменная превратилась в недосягаемо дорогое кооперативное кафе.

На протяжении 90-х годов шла ломка системы, коренное переустройство того, что осталось от прежней страны. Теперь, по прошествии времени, некоторые с горечью замечают, что лучше той системы образования, той системы здравоохранения, что были прежде, ничего придумать и внедрить не удалось. Ломать — не строить… Больше всего доверяют учителям и врачам, знакомым по советскому времени. Хотя их остается всё меньше… Собственно, в послереволюционные времена наибольшим уважением пользовались солидные старомодные доктора старой формации и учителя, преподававшие в прежних гимназиях.

До сих пор в нашем народном хозяйстве не удалось толком внедрить западный капитализм. Промышленность, разошедшаяся по рукам многочисленных акционеров, оказалась раздробленной. А на селе даже поговаривали о том, чтобы заново организовать колхозы. Разве удивительно, что наиболее успешными оказались те предприятия, которые сохранили у себя прежние советские кадры?

В искусстве и то долго шла притирка старого к новому. С одной стороны, режиссеры, актеры, музыканты, художники старались догнать западное искусство, а с другой — им не на что было опереться, кроме советского наследия, которое и сейчас невозможно забыть. Современное российское искусство ищет вдохновения в прежних мотивах и сюжетах.

В магазинах снова появились продукты со старыми названиями — газировка «Буратино», шоколадные конфеты «Мишки на Севере». Покупатель по-прежнему доверяет продукции известных с советских времен фабрик — «Красный Октябрь» и «Ударница», молочному комбинату «Останкинский», все ценят «Можайское» молоко и «Бородинский» хлеб. Старое держит прочно, оно символ надежности, старому люди доверяют как проверенному временем. Пусть оно тоже изменилось за эти годы…

И как радо было общество, наконец, проторить русло, облюбовать себе колею. Старый друг — лучше новых двух? Старое — оно надежнее, привычнее, недаром и держится долго, и всегда возвращается…